А А А
Шрифт:
Arial Time new roman
Интервал между буквами (Кернинг):
Стандартный Средний Большой
RU EN

Везет тем, кто везет

Электронное периодическое издание «Ведомости», 2011

"Везет тем, кто везет"Так получилось, что мэр Владивостока Игорь Пушкарев со студенческих лет шел навстречу саммиту АТЭС: в начале 1990-х гг. он работал переводчиком на международной конференции стран азиатско-тихоокеанского региона, а в 2001 г. защитил диссертацию о международно-правовых вопросах деятельности форума АТЭС. Тогда вряд ли кто предполагал, что такая встреча состоится в столице Приморья. Сейчас семья Пушкарева снабжает стройки будущих объектов саммита цементом. Корреспонденты «Ведомостей» решили узнать, карьера мэра — цепь случайностей или продуманный план?

— Идея о проведении саммита АТЭС в России возникла в 2000 г., но всерьез об этом заговорили спустя три года, а Владивосток и вовсе официально был выбран в качестве принимающей стороны в 2006 г. Но еще в 2001 г. вы защитили диссертацию на тему «Международно-правовые вопросы деятельности форума АТЭС». Это волшебное совпадение? Вы — пророк?

— Я как раз ждал, когда меня кто-нибудь спросит об этом. На самом деле началось все гораздо раньше, еще в юношестве. Я родился не во Владивостоке, а в Забайкалье, в селе, а 10-11 классы заканчивал в поселке — сейчас такие называют моногородами, — где было одно градообразующее предприятие, рудник «Забайкалзолото», на котором все работали. Когда я заканчивал школу, руководство рудника решило выучить своих специалистов-международников, экономистов, которые будут добываемое предприятием золото продавать на Лондонской бирже, покупать необходимое оборудование, внедрять технологии. Я прошел конкурс, победил и один из поселка поехал сюда, во Владивосток, и поступил в Университет экономики и сервиса (тогда он назывался Дальневосточным технологическим институтом) на факультет международных отношений и менеджмента, который только открылся.

— То есть ваше обучение оплачивало предприятие?

— Да. За первый курс за меня заплатил рудник, а потом у предприятия начались финансовые трудности и я платил за учебу сам. А после первого курса в городе проходила первая международная конференция. Раньше такие форумы могли проходить и в Находке, и в Хабаровске, но для Владивостока это было первое подобное мероприятие. Бывший военный город, порт, сюда даже граждане России, а в то время еще Советского Союза, попадали только по приглашению родственников или по специальному разрешению. До Артема (небольшой город в 53 км к северо-востоку от Владивостока. — «Ведомости») доезжаешь, проверка — и все: если нет необходимых документов, ссаживали с поезда.

И вот город открылся (в 1991 г. — «Ведомости»), первая международная конференция, первые иностранцы. Мне повезло: нас как волонтеров наняли переводчиками. Сюда съехались специалисты из стран Азиатско-Тихоокеанского региона, из Европы. Интерес был огромный тогда, еще к Советскому Союзу. И у нас была эйфория — страна открывается, выходим на международный рынок, сейчас начнем сотрудничать и все нам будут помогать. Обсуждался как раз вопрос Тумангана. Это золотой треугольник — граница Китая, России и Северной Кореи. Для Северного Китая самый короткий путь для переправки грузов в Америку через Японское море и Тихий океан проходит по реке Туманган, по-нашему — Туманная. Это всего два десятка километров. Через внутреннее китайское море — примерно на 3000 км больше. Еще один маршрут — через Северную Корею, порт Раджин. Но он тоже длиннее и, соответственно, затратнее. Когда Союз начал разваливаться, китайцы очень хотели вернуть себе выход к морю, мудро перекрытый нашими предками, пытались договориться, предлагали расширить речку, чтобы в нее, как в Темзу, заходили корабли, проходили по ней и разгружались в портах. Привлекательно, особенно с учетом того, что рядом Транссиб. Вот и обсуждались перспективы создания на Тумангане центра международного развития и сотрудничества.

Так вот мне повезло, что я с самого начала влился во всю эту историю. Плюс хорошие преподаватели, в том числе из московского МГИМО. Нас сразу подняли на достаточно высокий уровень. Мы общались с руководителями многочисленных иностранных институтов, которые участвовали в разработках международных стратегий экономического развития для своих стран. С этого все началось, а потом я продолжил заниматься международными отношениями, но уже в бизнесе — стал работать в компании, импортирующей в Россию продукты питания.

— Вы про «Пусан» — первую компанию, в которой работали еще в институте?

— Да. А вообще Пусан — это второй город в Южной Корее, порт, с которым у Владивостока очень тесные связи. Это города-побратимы.

— А какими продуктами питания торговали?

— «Доширак», «Чоко-пай» и др. Кстати, «Доширак» по-корейски звучит «Досирак». По-русски не очень красиво. Так вот это сотрудник моей компании придумал и предложил корейцам изменить звучание. Они согласились, и сейчас вся страна знает этот продукт как «Доширак». Когда-то мы были крупнейшим поставщиком «Доширака», чокопаев, различных соков и проч.

— Вам ведь в тот момент еще не было двадцати?

— Да, в «Пусан» я пришел после первого курса. Но мне вообще повезло в жизни: в 24 года я стал самым молодым директором судоремонтного завода, в 26 — самым молодым директором цементного завода, а потом стал самым молодым сенатором.

— В чем же секрет? Неужели все дело в конференции?

— Секрет простой. Формулу все знают: 99% труда, 1% удачи. Если удачи не будет, то и труд не будет так вознагражден.

— Как все-таки произошло, что с продуктов питания вы перепрофилировались на цемент?

— Все просто. Сначала мы только импортировали, и это больше всего угнетало, поскольку, расплачиваясь, мы по сути отдавали доллары, которые наша страна выручала от продажи нефти, леса, металлолома. И привозили мы продукты питания, которые сегодня скушали, а завтра их уже нет. Не средства производства, не оборудование, не технологии. Для экономиста заниматься импортом продуктов питания — не очень приятное занятие. Ведь важно не только зарабатывать на хлеб и семью кормить, но и себя уважать. И мы постепенно стали продавать за границу лес, металл, а потом и клинкер (сырье для производства цемента. — «Ведомости»). Но серьезно цементным бизнесом я занялся не сразу. Сначала был еще судоремонтный завод.

— Как же вас туда занесло?

— На самом деле ничего удивительного. Импортируя продукты питания, я стал арендовать на судоремонтном заводе в бухте «Золотой рог» склад. Сейчас на его месте стоит опора нового моста. Части этих помещений уже нет — снесли, так как они находились во временных конструкциях, в «красных линиях», поскольку мост был запроектирован в этом месте еще с конца 80-х гг. [прошлого века]. Так вот эти помещения я начал арендовать под таможенный склад. Наш бизнес к тому времени разросся, и мы фрахтовали пароходы и сами возили пароходами грузы. Завод же находился в плачевном состоянии: на нем работало всего человек 200, причалы и склады простаивали. Мы освободили цеха, взяли в аренду и начали использовать как таможенный склад.

Потом нам стало не хватать этих помещений. Я пришел к владельцу завода — тогда им владело производственное объединение «Дальрыба» — и попросил сдать в аренду весь завод. «У вас все равно там ничего не делается», — сказал я. Мне говорят: «Пока не делается, но мы будем ремонтировать здесь свой флот. Пусть он уменьшился, но он есть. Правда, у нас нет денег. Вот если ты их нам дашь». В общем, договорились, что я у них выкупил 50% акций завода и стал его директором. За это я должен был капитально отремонтировать весь их флот — 10 кораблей — и выпустить его в море. Еще одним условием было, чтобы флот всегда стоял и всегда ремонтировался с небольшими затратами. Тогда мне позволили забирать под таможенные склады столько, сколько мне нужно.

— В 22 года?

— Да. Когда я пришел, ситуация на заводе была следующая — пять месяцев долги по зарплате, 200 человек работающих и за год отремонтировано всего лишь 14 судов. Через год — 1200 работающих, никаких просрочек по зарплате и отремонтировано 96 судов. Мы стали крупнейшим судоремонтным предприятием в Приморье. Больше, чем «Дальзавод», на котором когда-то работало 16 тыс. человек, а на Первомайском судоремонтном в лучшие годы — 1500. В советское время он был седьмым в крае по объемам производства, и мне за год удалось реабилитировать его былую репутацию.

— В чем фишка? Так сильно хотелось арендовать помещения?

— Просто я люблю работать (улыбается). Я с утра и до позднего вечера был на заводе. У меня работники дока тогда, в 1999 г., получали по 15 тыс. руб. в месяц. Одна из главных причин успеха — изменения в технологии. Весь мир тогда уже очищал корпус судна пескоструйными аппаратами, а у нас все по старинке — шарошками. Судно поднимут, потом неделю леса строят, чтобы рабочие могли ходить. Мы съездили в Японию, посмотрели, как делают японцы, купили две подержанные вышки, знаете, такие с люлькой на стреле, которые ремонтируют фасады домов. Тогда у нас было таких одна-две машины на Владивосток. И то они ездили на базе КАМАЗа, участвовали в строительстве. В судоремонте таких не было. Так вот мы их привезли и сразу стали корпус судна делать не за 24 дня, а за 5. Леса не строили, судно подняли, тут же подъехали машины с люльками, пескоструйными аппаратами все почистили, как керхером, и сразу пульверизаторами краску нанесли. Причем краску начали брать импортную, хорошую и быстро красить. В результате сроки ремонта сократились в несколько раз. А для владельца судна что? Пока оно стоит в ремонте, он деньги не получает, а только тратит. Чем меньше судно стоит, тем больше оно работает и приносит доход. Так вот за счет таких решений и за счет того, что мы людям стали платить зарплату живыми деньгами, а не обещаниями и без задержек — мы это сделали, вытащив деньги из торговли, — к нам потянулись специалисты с других заводов.

— А как к вам, такому молодому, отнесся персонал? Те же докеры?

— Знаете, когда я еще торговлей занимался, я же не в кабинете сидел. Я вообще начал с того, что по объявлению пришел работать в фирму переводчиком корейского и английского языка, и в первый же день мне поручили найти бригаду, чтобы выгрузить судно. Я пошел в общежитие, где сам жил в то время, собрал своих друзей с общаги, приехали и выгрузили пароход за сутки.

— Вы тоже разгружали?

— Да.

— И пескоструйными аппаратами чистили?

— Нет, уже не чистил, но смотрел, чтобы понимать, как это делается.

— То есть вы выгрузили, вас похвалили и…

— Да. И я начал работать.

— А как же функции переводчика?

— Я был и переводчиком, и декларантом, и организатором выгрузки. Через полгода стал исполнительным директором в этой компании. Потому что я, по сути, жил на работе.

— Нельзя не спросить о вашем начальнике и хозяине фирмы — корейце Кан Хюн Чоле, убитом в конце 1995 г., когда вы уже работали в компании. Было несколько публикаций в прессе о том, что после убийства ваш личный бизнес пошел в гору — созданной вами фирме «Влад Кан» достались активы «Пусана». Это так?

— Там было много фирм, и учредителями у каждой из них были разные люди. Кан не был учредителем ни «Пусана», ни «Влад Кана». Я тоже не был учредителем ни одной из этих фирм, я работал по найму. Когда его не стало, фирма осталась со своими учредителями, а я действительно организовал свою фирму, и мы начали заниматься тем же самым, чем занимался «Пусан». Но никакие активы «Пусана» я не забирал, компании свои создавал сам. Да, я работал с теми же поставщикам, партнерами из Южной Кореи, с которыми работал и в «Пусане», но разве меня можно в этом обвинять? Знаете, про меня, как про любого политика, ходит много баек. Когда я выбирался [в мэры], многие считали, что я — родственник [летчика-космонавта Алексея] Леонова, потому что он — председатель совета директоров фонда Baring Vostok, с которым мы сотрудничали. Наследство Кана — еще одна излюбленная тема для обсуждений. Жена у меня из Рудной Пристани, а там Евгений Наздратенко (бывший губернатор Приморского края. — «Ведомости»), как-то решил, что она — его дочь или близкая родственница. Это не так. Мы познакомились здесь, когда я был студентом, в общежитии. С тех пор и живем. Тема убийства Кана до сих пор периодически выплывает, иногда из Следственного комитета либо из прокуратуры звонят с разными вопросами. Но в основном это происходит в такие значимые моменты моей жизни, как назначение на новую должность, выборы и т. д.

— До сих пор? Но вообще понятно — преступников ведь так и не нашли.

— Да, преступников не нашли. Там ведь произошло сразу несколько убийств граждан Южной Кореи.

— А какие у вас были отношения с Каном?

— Хорошие. Он сделал меня своим заместителем. Вот он ставит задачу, я ее выполняю. И конечно, каждый руководитель нагружает своего подчиненного, если тот выполняет его поручения, по максимуму. Везет тем, кто везет.

— Он вас чему-нибудь научил?

— Конечно. Он все время повторял: «Communism mind, communism mind», имея в виду, что у нас коммунистический образ мышления. И я все время пытался проанализировать, что это означает. Сейчас я понимаю, что у нас до сих пор во многом коммунистическое мышление. Все мы родом из детства, и воспитание, и подходы. Я никогда подолгу не жил за границей, как некоторые, где мог бы проникнуться идеологией, духом, что ли. И не работал в иностранных компаниях: «Пусан» был все-таки нашей фирмой, и таких было много, все мы, по сути, вырастали из челночного бизнеса. Когда случился кризис 1998 г. и все обвалилось, мы все собрались, конкуренты, компаний двадцать, и вместе решали, что делать. Та же коробка того же майонеза стала стоить в шесть раз больше, и было понятно, что ее никогда не продашь здесь. Вот вам и коммунистическое мышление.

— То есть если бы не кризис, вы продолжили бы торговать продуктами питания?

— Я никогда не хотел заниматься только этим. Я пришел в бизнес, чтобы зарабатывать. Ведь мне нужно было закончить институт, потому что предприятие заплатило только за первый год моего обучения. Потом оно обанкротилось и перестало существовать. А мне помимо учебы нужно было питаться, снимать квартиру. Поэтому я шел и работал. Но когда я достиг определенных показателей в торговле, мне это перестало нравиться. Я как экономист понимаю, что покупка продуктов питания и перевод за границу валюты не сосем эффективны. Поэтому мы начали искать, что можно было бы продать самим отсюда, и вышли на клинкер.

— У китайцев тогда было плохо с цементом?

— А мы продавали в Южную Корею. Это уже когда я стал гендиректором «Спасскцемента», мы стали крупнейшим поставщиком клинкера в Китай. И даже тогда они работали на привозном сырье, и печи у них были еще шахтного типа. Первобытнообщинный способ. Это сейчас Китай каждый месяц по новому заводу запускает, а у нас в России уже 30 лет ни одного не запущено.

— То есть «Спасскцемент» поднялся на Китае?

— Какая была ситуация? «Спасскцементом» владел «Альфа-цемент» — одно из подразделений «Альфа-групп». У «Альфа-цемента» в тот момент было достаточно большое количество цементных заводов в России — примерно около десяти. «Спасскцемент» был самым дальним из них. На Спасске два завода, и ничего, кроме убытков, они не генерировали. В свое время «Альфа-цемент» тоже рассчитывал на экспорт, сразу после приобретения вложили в модернизацию около $7 млн, довольно серьезные деньги по тем временам, купили лабораторное оборудование, дозаторы — в общем, все, чтобы производить высококачественный цемент. Но несмотря на модернизацию, завод продолжал проседать и не работал. Он практически остановился.

К тому моменту, когда я пришел директором на завод, люди не получали зарплату пять лет. Вернее, получали ее бартером — цементом, продуктами питания. Рассчитывались «игнатьевками» — талонами, которые людям выдавал прежний директор завода Игнатьев. И на дороге, на федеральной трассе они стояли и продавали продукцию. Это был 2000 г. Помимо задолженности по зарплате у предприятия были огромные долги перед поставщиками. Один из заводов — Новоспасский — простаивал в течение пяти лет, а у Спасского из семи производственных линий две были срезаны и проданы на металлолом в Китай, а из остальных пяти линий работала только одна.

— Вас позвали его спасать?

— Не совсем. «Альфа», уставшая от убыточного актива, предложила нам как одному из крупных клиентов купить этот цементный завод. Мы договорились с южно-корейскими партнерами, которые здесь покупали клинкер, а поставляли продукты питания (кстати, это были две компании, но одни и те же люди), о поддержке, и они помогли нам с деньгами для покупки. Но когда мы поехали в Москву, «Альфа» устроила тендер. Был еще один участник, который интересовался заводом. Это фонд Baring Vostok Capital, и один из менеджеров этого фонда — Алексей Калинин — раньше работал в «Альфе». В общем, мы начали с ними конкурировать, повышать цену. Но в результате договорились. Они спросили: «Вам что нужно?» Мы ответили, что считаем завод перспективным с точки зрения рентабельности и хотим заниматься производством. Они говорят: «А мы инвесторы. Нам нужно вложить доллар, получить два. Лучше — больше». В итоге мы купили «Спасскцемент» за деньги фонда по схеме management buyout с расчетами в течение нескольких лет. Я стал гендиректором предприятия и за три месяца раскрутил оба завода, в него входящие.

— Дальше тоже стало неинтересно, и вы пошли в политику?

— В политику я пошел, чтобы изменить жизнь людей к лучшему.

— В «Единую Россию» давно вступили?

— Да, давно. В самом начале. У меня стаж почти такой же, как возраст самой «Единой России».

— Опять угадали вектор?

— Тоже повезло (смеется).

— И все-таки?

— В партию я вступил в 2003 г., параллельно с избранием депутатом городского совета Спасска-Дальнего (город, в котором находился «Спасскцемент»). Затем я стал зампредом городской Думы, а через полгода избрался в законодательное собрание и стал его зампредом. Затем, когда мне исполнилось 30 лет — раньше нельзя, — меня избрали в Совет Федерации.

— А в чем ваша заслуга перед партией? Как «Единая Россия» вас заметила? Бизнес-успехи их вряд ли могли впечатлить.

— Я руководил фракцией «Единой России» в законодательном собрании, занимался партийной работой, организовывал местные отделения, организовывал выборы, сам участвовал в них, работал, не сидел сложа руки. Поэтому, наверное, и заметили.

— Вопрос к вам как к мэру Владивостока. Как вы относитесь к устоявшемуся криминальному имиджу бандитского города и края в целом?

— Бандитский Петербург слышал, о бандитском Владивостоке слышу впервые. Хотя, конечно, криминальная обстановка — особенно в начале 1990-х гг. — здесь была напряженная, как, в принципе, и во всей стране.

— Это мягко сказано. О постоянных перестрелках и бандитских разборках известно всей стране. И вам ведь наверняка приходилось если не участвовать в них, то сталкиваться с криминалитетом. Как вы с ними взаимодействовали, или вас судьба уберегла?

— Да, было непросто. Бывало, даже беседовал с авторитетами.

— Когда вам было 20 с небольшим и вы начинали бизнес, вы с Сергеем Дарькиным (нынешний губернатор Приморского края), Игорем Карповым не пересекались?

— Нет, тогда не пересекался. Но с [Владимиром] Николаевым (бывший мэр Владивостока, осужденный на четыре года условно) сталкивался. Город-то небольшой, так или иначе приглашали на беседы, беседовали, предлагали платить.

— Платили?

— Нет. Удавалось решать.

— А где пересекались интересы?

— Ну если мы, например, заходим на судоремонтный завод и нам говорят: «Вы на нашу территорию зашли. Нам тут платили, и вы платите». Я отвечал: «Вот к тем, кто вам платил, и идите, а у нас все по договорам, и вас там нет».

— За такое и убить могут. Вы ходили в бронежилете?

— Бывало. Даже когда на выборы [мэра] шел, ездил в машине, обвешанной бронежилетами, как в Чечне.

— А вы какими-то боевыми искусствами владеете?

— Я плаванием занимался.

— Значит, с вами всегда охранники ходили?

— Раньше да. Сейчас нет.

— Административный ресурс защищает?

— Никто не застрахован. Если кого-то обидишь, никакой бронежилет не спасет.

— Как вообще получилось, что форум АТЭС решили провести во Владивостоке?

— Активно озвучивать инициативу начал Сергей Михайлович [Дарькин]. Но, вообще, эта идея зреет с 80-х гг. [прошлого века], это идея Дальневосточного отделения Академии наук, их разработки, их анализ. Подняли с полок, когда город открылся. Потом все затихло, идеологи угомонились, не увидев результата. И вот в начале 2000-х гг. — новая волна интереса. Сергей Михайлович собрал ученых, и в моем понимании, именно он продвинул эту идею. Конечно, не будь она хорошо обоснована, ее вряд ли бы поддержали.

— О подготовке к саммиту. У города два объекта (из 63 по программе — «Ведомости») — «Морской фасад» и часть гостевой дороги. В каком они состоянии? Успеете уложиться в сроки? Впишитесь ли в выделенные суммы?

— Денег всегда мало. Проблем много. Поэтому чем будет больше средств, тем лучше. Конечно, есть еще сроки. Но я считаю, мы все успеем и завершим, согласно утвержденным планам. На это денег нам хватит. Наши объекты довольно простые, но они видимые — дорога, которая пересекает жилую застройку, и две набережные, скверы, парки, тротуары, фасады, подсветка зданий и т. д. Плюс еще по 185-му закону мы просим выделить средства на ремонт многоквартирных домов.

— Да, у вас в ЖЖ написано, что вы недавно выпросили на это 2 млрд руб. из федерального бюджета.

— Мы договорились принципиально. Но средства идут через край. Надо еще, чтобы край взял эти средства и потом еще нам передал их. А сроки очень маленькие. Но пока все движется, идет. Если средства на многоквартирные дома до нас дойдут оперативно, то мы планируем в этом году отремонтировать на них фасады и крыши 450 домов. Большой объем — 10% жилого фонда во Владивостоке.

— Приоритеты тем домам, которые находятся в зоне гостевой дороги?

— Да.

— Остальным что делать?

— Остальным придется подождать. 333 дома мы уже сделали и будем продолжать дальше. Но вы как хозяин, который встречает гостей, готовитесь же лучшее показывать.

— Лучше, когда везде все хорошо.

— Согласен, но сроки сжатые, и приоритеты понятны. К тому же мы заинтересованы — если увидят привлекательность города, то сможем привлечь инвестиции и обеспечить дальнейшее развитие.

— Если сделают шаг вправо от этой дороги, то увидят…

— Ничего страшного они не увидят. Мы и там, и там ремонтируем, но гостевая дорога — приоритет. И потом, не моя вина в том, что фасады превратились в то, во что превратились. Это не за два года произошло. Изношенное жилье — проблема всей страны. А в нашем морском климате это особая проблема, потому что нагрузка на фасады в десятки раз выше, чем в любом другом материковом городе. Резкие перемены климата, переход через ноль, соль, морские ветра. Но к середине октября мы процентов на 80 должны завершить работы в рамках подготовки к саммиту. Последние 20% и штрихи — зимой и будущей весной. Так что к августу 2012 г., думаю, уложимся и будем ждать гостей.

— По своим объектам вы заказчик. А кто исполнитель, как выбирали?

— Выбирались по 94-му закону, то есть кто предложит лучшую цену.

— То есть были аукционы. Можете назвать имена победителей?

— Дорогу выиграла корпорация «Инжтрансстрой», а по «Морскому фасаду» было несколько тендеров, но основной подрядчик — наше муниципальное предприятие.

— Кто выбирает поставщиков стройматериалов и как контролируется расходование средств?

— Все происходит в соответствии с 94-м законом. Конкурс проводится по документации, делается проект, он проходит экспертизу, после чего объявляется аукцион на проведение строительно-монтажных работ, выигрывает фирма, имеющая все необходимые лицензии и предложившая лучшие условия. Победитель сам выбирает поставщика стройматериалов, раз он взялся за эту работу. Найдет дешевле, его счастье — не найдет, его проблемы. Но он должен сдать объект.

— То есть вас не интересует, кто поставляет стройматериалы и по какой цене?

— Нас не интересует. Главное — чтобы они были качественными. Для этого мы специально наняли технадзор, который следит за качеством выполнения работ.

— Тогда что вы думаете по поводу того, что практически все стройматериалы для стройки объектов саммита — цемент, асфальт, бетон — поставляет аффилированная вам «Парк групп»? И не была ли монополия созданной вами компании на дальневосточном рынке одним из аргументов в вашу пользу на выборах мэра города?

— Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, и плох тот бизнесмен, который хотя бы на минуту не мечтает стать монополистом. Я действительно создал «Парк групп», которая собрала разные активы, включая цементные, щебеночный, асфальтовый и проч. заводы, и занимает крупную долю рынка, но я, как только пошел в депутаты, перестал быть акционером группы. Этим занимаются мои братья — Андрей и Владимир. По поводу поставщиков стройматериалов могу сказать, что можно покупать любой цемент, никто не запрещает, но покупают тот, у которого цена-качество оптимально соответствуют. Какой смысл везти его из Новосибирска или Новороссийска, если здесь дешевле?

— И во сколько обходится стройкам саммита цемент?

— Это вопрос договоренности строителей с поставщиками. Тендер на поставку не разыгрывается.

— Сколько все-таки спасского цемента используется в стройках саммита?

— 95%.

— Асфальта?

— В городе порядка 15 асфальтовых заводов. У «Востокцемента» (Входит в «Парк групп». — «Ведомости») — всего один. Щебеночных заводов на территории Владивостока действительно больше нет, и поэтому «Востокцемент» здесь вне конкуренции. Но оба производства — и асфальта, и щебня — входили в «Востокцемент», еще когда я не был мэром. Просто с ним мне тоже повезло — когда-то я принял стратегически верное решение. Это был убыточный завод, мы его купили и тащили на себе несколько лет. Меня все спрашивали: «Дурак, зачем покупаешь?»

— А с Baring вы как и когда разошлись?

— Разошлись очень хорошо. Рассчитались с ними даже досрочно. Это произошло где-то года четыре назад.

— Кто же поставляет гранитные бордюры, которые кладут в городе?

— Компании, которые работают на рынке. Тот, кто дешевле даст цену, тот и поставляет. Но гранитный бордюр производится в основном в Китае. Небольшая часть — в городе Амурске Хабаровского края. Но у них очень маленькие объемы.

— Китайский гранит хорошего качества?

— Качество подтверждается сертификатом.

— Насколько проблемно существование неразграниченных земель между городом и краем. Их ведь порядка 70%?

— Не совсем так. Процентов 10 — это частные земли, еще 10 — под различными учреждениями, в том числе муниципальными, остальные — пополам: федеральные, в основном Министерства обороны, и неразграниченные, которыми распоряжается край. То есть неразграниченных процентов 40. Примерно 200 кв. км.

— Сдерживает ли это развитие?

— Однозначно. Во-первых, многие желают что-то построить, а получить землю невозможно. То есть у вас есть деньги и вы хотите купить землю, вы пойдете в Лондон и купите ее, а во Владивостоке — никогда.

— Как решать проблему?

— Максимально публично продавать участки. И пусть кто хочет, тот и покупает. По цене спроса. В соответствии с Генпланом. Здесь — торговый центр, здесь — жилье, а там — спортивные сооружения. Как в Сингапуре и во всех ведущих странах.

— Вы ведете переговоры с губернатором по этому поводу?

— Постоянно.

— А как вообще такое возникло?

— Это еще до меня. Федеральный закон разрешает субъекту принять решение и распределять землю самому. Именно в столице субъекта. И когда мэром был Владимир Николаев, он тут распоряжался, по мнению губернатора, не очень эффективно. И когда губернатору позволили принимать такие решения, он воспользовался своим правом. С тех пор понравилось — и не отдают.

— В чем их интерес? Они получают с этого какую-то ренту? Или это просто как собака на сене?

— Потому что к ним все приходят и просят: «Дайте землю». А так никто не будет ходить.

— И как вы собираетесь эту проблему решать?

— Мы тоже ходим и просим.

— Дают?

— Нет пока.

— А сколько в доходах города приходится на ренту?

— К сожалению, пока это совсем не много, но мы сейчас провели кадастровую оценку. И ожидаем, что доходы от сдачи в аренду земель и недвижимости значительно увеличатся. То есть сейчас это 373 млн руб. при всех доходах примерно в 7 млрд.

— Что будет после саммита с островом Русским, с его землей в 100 кв. км? Освоение продолжится?

— Сейчас это федеральная земля. Там, где строится университет, — земля Минрегионразвития, 35 кв. км, но после окончания стройки она перейдет Минобразования. Часть, где будет школа, детский сад и т. д., будет отдана муниципалитету. Часть оставит за собой Минобороны. Уже сейчас в планах строительство жилья на северной части полуострова Саперный и на самом Русском. Но основная часть острова будет рекреационной зоной — санатории, сафари-парки и проч.

— Изучили вашу декларацию за 2009 г. Можете объяснить, зачем вам пять машин на семью?

— Странный вопрос. Ну есть у меня машины, у жены. Я, кстати, езжу на личных машинах, не на служебной.

— А мигалка есть?

— Нет. Когда был сенатором, баловался иногда, но сейчас нет. В Москве опять же машина моя, не служебная. Мне так удобнее. Чем я буду здесь за счет городских денег покупать Lexus, я лучше машину скорой помощи куплю.

— В пробках стоите?

— Конечно. Принципиально.

— А зачем вашей жене здание административно-бытового комплекса и деревообрабатывающий завод?

— Это просто участок земли. Когда-то было помещение. Дом, может быть, когда-нибудь построим.

— А во сколько вы свое состояние сейчас оцениваете? Вы вышли из бизнеса, но средства-то остались наверняка.

— У меня есть дом, машины, зарплата — вот это мое состояние.

— Вы разве не передавали свои деньги в какой-нибудь фонд, в управление?

— Я от всего отказался и передал братьям.

— То есть владельцы «Парк групп» — это два ваших младших брата?

— Ну да. Вернее, семья — братья и родители. Доля близка к 100%.

— Чем ваши мама с папой занимались и занимаются, если еще работают?

— Папа работал на тракторе, а мама — сельская учительница. Папа и сейчас на заводе работает. На «Спасскцементе». Водителем погрузчика.

— Сколько ему лет?

— 59.

— А вашим сыновьям?

— Старшему — 14, младшему — девять.

— Вы отдыхать с семьей куда ездите?

— Это редко происходит, но, как правило, я отдыхаю либо в Приморье у родителей — под Спасском, куда я перевез всю семью, включая бабушку с дедом, либо выхожу в море. Ну а так, дня на 4-5, если удается, катаюсь на лыжах в Японии или Корее. Я, собственно, на горные лыжи встал в Корее.

— Горные лыжи — это потому, что наши руководители на них катаются?

— Нет, я начал еще в 2000 г.

— К гадалке точно не ходили?

— Да, так просто повезло (смеется)


Евгения Письменная, Елена Мязина

     ДВ-гектар.png  Горячая линия.png линия3.jpg